Главная » 2008 » Июль » 21 » Памяти отца Михаила Арранца: интервью на христианском радио "Мария"
23:03
Памяти отца Михаила Арранца: интервью на христианском радио "Мария"
    отец Михаил Арранц
   Крупнейший католический специалист по истории богослужения, доктор церковных, магистр богословия священник Мигель (Михаил) Арранц (Арранц-и-Лоренсо) скончался 16 июля в Риме на 79-м году жизни
     Отец Михаил Арранц на протяжении нескольких лет вел на христианском «Радио Мария» различные передачи, посвященные истории формирования христианского культа и богослужению Восточной церкви. В своих передачах он так же освещал вопросы современной церковной жизни, среди которых - отношения между православной и католической церковью в современной России, трудности, возникающие на пути воцерковления и так далее.
    Отец Михаил, как опытный пастырь, хорошо знающий души людей, в прямом эфире радио Мария отвечал на вопросы наших слушателей. Отец Михаил постоянно жил в Риме, и, к сожалению, в последнее время, по причине болезни не мог приезжать в Россию. Но по многочисленным просьбам в нашем эфире повторяются его передачи, снискавшие любовь всех слушателей, независимо от конфессиональной принадлежности.
   Мы предлагаем вашему вниманию текст одной из первых передач на «Радио Мария» с участием отца Михаила Арранца, прозвучавших осенью 1997 года.
Текстовая версия передачи:
  - Дорогие радиослушатели, сегодня мы предлагаем вам беседу со священником - иезуитом, отцом Михаилом Арранцем. Я приветствую в нашей студии отца Михаила. И прежде чем мы начнём нашу беседу, я хотела бы очень кратко рассказать вам, дорогие друзья, об этом человеке. Он хорошо известен не только в Риме, но и в России, и сделал немало полезного, как для Католической, так и для Православной церкви в России. Отец Михаил - испанец, живёт и работает в Риме. Он профессор Григорианского университета и Восточного института; его имя хорошо известно в церковных кругах многих стран, поскольку он является одним из крупнейших в мире специалистов в области литургики; особенно авторитетны его многочисленные труды по истории византийского богослужения. Особо хочется отметить, что в своё время отец Михаил сделал перевод, первый перевод Чина мессы с латинского языка на русский. Правда, этот перевод первоначально предназначался для слушателей православной Духовной Академии, куда он был приглашён в 70-е годы митрополитом Никодимом Ротовым для преподавания литургики. Сам митрополит Никодим помогал в переводе и сделал окончательную редакцию. Поскольку отец Михаил преподавал в Ленинградской Духовной Академии, среди православных священников и даже епископов России есть немало его учеников, которые вспоминают о нём с благодарностью. Итак, сегодня отец Михаил Арранц - гость нашей студии, и я с большим удовольствием хочу предоставить ему слово.
-Спасибо.
-Начнём с вопросов. Для начала, пожалуйста, расскажите, как вы стали священником восточного обряда и как связали свою судьбу с Россией?
-Это произошло очень необычно. Когда я еще учился в школе, я жил в Мадриде. Это было во время Испанской войны с 1936 по 1939 год. В это время всё в Мадриде было «красное» (коммунистическое), и наша школа была поэтому атеистическая: нас учили по Марксу. После политического переворота и победы так называемых «национале», то есть франкистов, религию снова разрешили. Я заинтересовался ей и решил поступить в семинарию. С одиннадцати лет я учился в маленькой семинарии; хотел посвятить себя миссиям. За три года в Испании коммунисты уничтожили семь тысяч священников и несколько епископов. И поэтому духовенства в Испании было немного. Но я все равно хотел идти в миссии. У меня были разные предпочтения, но, в конце концов, мне пришла мысль, что поскольку русские у нас преподавали, основываясь на атеизме, было бы хорошо, если я буду экспортировать религию в Россию. В возрасте 19 лет я поехал в Russiсum в Риме, где пробыл пять лет, учась византийскому богослужению. Там мы упражнялись говорить по-русски, и пели в храме старославянские песнопения, стараясь это делать более менее точно, как в православных храмах. Это было желание Папы Пия XI. Он создал этот College Russicum именно для тех, кто хотел бы посвятить себя России. После страшных гонений в 20-30х гг. многие предвидели, что скоро в России не будет религии вообще, и придется начинать снова. Слава Богу, потом мы поняли, что в России религия существует. И вот это было началом моей любви к России, и к русскому народу вообще.
- А когда вы смогли впервые приехать в Россию? Особенно интересно, как произошла ваша встреча с митрополитом Ленинградским и Новгородским Никодимом, пригласившим вас преподавать в православной Духовной Академии ? Это было в семидесятые годы , когда церковь претерпевала гонения - непростое время , и появление иезуитов в Ленинграде было событием чрезвычайным .
- Да, это было точно на Пасху, в 1969 году. С Никодимом я познакомился двумя годами раньше, случайно, и надо сказать, что это был большой сюрприз. У нас на Западе этот человек не имел хорошей репутации, после очень загадочной кончины митрополита Николая Ярушевича, который умер в больнице. И появление Никодима на Западе (это было в начале 60х годов, при Хрущеве) рассматривалось как попытка коммунистов уничтожить уже ту религию, которую Сталин позволял. И вот 12 августа 1967 года Никодим приехал в Рим с визитом к Папе Римскому. Аудиенция состоялась в летней резиденции Папы Павла VI, который принял Никодима. В это время в Риме уже были хорошие переводчики, которые, как правило, работали в соборах. В основном это были русские, хорошо знавшие итальянский язык. Поскольку встреча было в августе, все были в отпуске, то попросили меня перевести. Я очень долго отказывался, вообще не хотел встречаться с Никодимом.
- Почему?
- Потому что у нас считали, что он какой-то агент коммунистов. Но все-таки я согласился. Когда я стал переводить разговор между Папой Павлом VI и Никодимом, я сразу понял, что последний никакой не агент. Это человек, который рискует своей жизнью и свободой каждую минуту. Я так думаю не потому, что он сам это говорил. Вообще как переводчик я держу в секрете содержание разговора между папой и его посетителями – митрополитами, епископами и такими видными политическими лицами, как, например, А.А. Громыко, Шеварднадзе и т.д. Просто из разговора я заметил, что Папа Римский очень ценит Никодима, считает его героем, который борется за Христа, за церковь Христа, на очень трудном поле. У меня уже тогда возникла симпатия к нему. Вскоре после этого приехали первые русские студенты в Russicum, где я был заместителем ректора. Решили пригласить в Россию не ректора, а его заместителя, то есть меня. И я прибыл туда в Великий четверг, был в Лавре на литургии. В Великую Субботу меня представили патриарху Алексею I. В ту же ночь на поезде я приехал в Петербург, и в Великую Субботу я впервые был на службе у Никодима в Лавре. И вот потом я приезжал практически каждый год, меня приглашали, и я читал лекции студентам. В 1975 году я защитил диссертацию в Духовной Академии и получил звание магистра богословия. Я был назначен профессором назначением патриарха. В то время я уже 5 лет преподавал как профессор, хотя только на 3,5 месяца нормально. Я написал свои конспекты на русском языке, и сейчас, в этом году, мне удалось их переделать. Я написал новое издание, которое будто бы имеет какой-то успех, люди интересуются им.
- Сегодня исполняется 20 лет со дня кончины митрополита Никодима. Не могли бы вы, в память об этом прекрасном человеке и выдающимся религиозном деятеле, рассказать о нем подробнее нашим слушателям?
- Видите ли, это был человек, который рисковал жизнью и свободой. Жизнью рисковал до самого конца. Он умер в Ватикане от шестого инфаркта. Никодим прилетел в Рим, узнав о смерти Папы Павла VI. Он приехал восьмого августа 1978 года, через два дня после смерти Папы. В Риме август – это месяц очень жаркий, жить невозможно. Поэтому он плохо себя чувствовал. В это время он отдыхал после пятого инфаркта, полученного, кажется, в Чехословакии, и должен был соблюдать полный покой. Он полетел против воли врачей. Приехав в Рим, Никодим в первую же ночь почувствовал себя плохо. Ему предоставили дачу в двадцати километрах от Рима, где он последний месяц своей жизни будто готовился к смерти. Он очень много молился, каждый день у него была литургия. Он практически не ходил, потому что был уже очень слаб и чувствовал, что его жизнь подходит к концу. Он скончался от шестого инфаркта именно на аудиенции у новоизбранного папы Иоанна-Павла I. В этот день не была предусмотрена личная аудиенция, потому что папа был поставлен (интронизирован) днём раньше, и принимал православных, которые приехали к нам на его торжество, и он с ними прощался. Было запланировано, что православные все входят один за одним к нему, а когда все соберутся, тогда будет прощальная речь. Никодим вошёл первым к Папе. Вообще-то, греки должны были войти первыми, но греки всегда спешат, и они днем раньше уже попрощались с Папой и уехали. И поэтому Никодим был первым в серии православных делегаций. Никодим вошел уже в очень плохом состоянии здоровья. Погода была ужасная, дул ветер из пустыни Сахары и он задыхался, и постоянно принимал лекарства для сердца. Я сам держал его лекарства, и он постоянно требовал у меня эти капли. Папа Римский смотрел на него и удивлялся, что он делает, что он там принимает. Никодим разговаривал с Папой примерно четверть часа, хотя они и были предвидены в протоколе, но разговаривал, и в это время чувствовал себя хорошо, как будто энергия, все силы вернулись к нему. Он хорошо объяснился и тремя днями после Папа Римский говорил: «Вот, третьего дня умер в моих объятиях митрополит православный Ленинграда. Какие прекрасные вещи, никогда неслыханные мною, он мне рассказал о церкви! Папа Римский признавал, что митрополит Ленинградский православный учил его очень интересным вещам. Но как говорил Папа, это был секрет. Это слова Папы. А содержание разговора точно никто не знает, кроме тех, переводчиков, но долг переводчика – забывать. В конце разговора Никодим неожиданно присел в кресло, хотя Папа стоял, уже прощались, и потом упал перед Папой. Я удивился, что произошло. Я хотел помочь ему подняться, но тут увидел, что это уже было мертвое тело. Папа сразу послал за врачом, а мы уложили митрополита на пол. Вошел доктор Папы, и сказал, что это ишемия. Это была быстрая смерть. У нас в Ватикане и для Пап не делается аутопсия, то есть не отпевают труп, но для доктора было ясно, что это была ишемия - шестой инфаркт. Вот так он скончался в возрасте 49 лет. Ему даже не исполнилось 49, потому что он, по-моему, родился в октябре, 1929 года. Да, 5 октября 1929 года.
- То есть Вы стали свидетелем последних часов, последних минут жизни митрополита?
- Да. В тот день рано утром я вошел к нему в Russicum. Хорошо, что он находился вне города, там воздух свежий. Поскольку аудиенция Папы была очень рано, он ночевал в Russicum. Я зашел и узнал, что он всю ночь не спал. Я и сам не спал , по т о м у что погода была очень тяжелая , к тому же потом я узнал неприятные новости; короче, мы уезжали из Russicum под очень сильным дождем с песком из Сахары. Он и говорит: «Отец Михаил, как плохо мы начинаем сегодня. Когда день начинается плохо, кончается он хорошо». А через два часа его уже не было.
- Как вы считаете, много ли удалось митрополиту сделать за свою, в общем-то, недолгую жизнь? Сегодня как раз были церковные торжества русской Православной церкви в память митрополита Никодима, и вы, католик, присутствовали там?
- Да, вчера я присутствовал на парастасе в Троицком соборе. Я поздоровался со всеми архиереями, которые меня знают, они ко мне ко мне очень уважительно относятся. Сегодня утром была литургия, а потом трогательная панихида в храме – люди плакали, затем на Никольском кладбище тоже была литургия, и там на самом деле люди были растроганы - очень многие плакали. Если посчитать, сколько верующих было у него в Петербурге - то это будет маленькая группа людей, любящих его. Несколько сотен, конечно, наберется, но для всего города это маловато. Сегодня во всех речах архиереев можно услышать, что без него Хрущёв, может, не покончил бы с церковью. Но Хрущёв решил покончить с церковью, и в эти времена Никодим со своей силой характера был человек энергичный, очень добрый и одновременно очень решительный. Он имел большое доверие среди своего окружения. Конечно, в то время все люди должны были докладывать специальным службам обо всем. Но все его люди все держали при себе, прямо как семья. Он доверял всем, он доверял мне; никогда не спрашивал, что я рассказываю, а что не рассказываю в Риме. Он знал, что я заслуживаю доверия. Конечно, для меня было большой честью и одновременно обязанностью держать верность этому хорошему другу. Никодим был моим другом, я любил его как родного брата. Сегодня все архиереи настаивают, что есть какая-то реакция против него, Никодима. Это очень часто слышно от людей, которые во время коммунизма не знали, что такое уполномоченный, особенно в Ленинграде: господин Жаринов был невероятно строгий, я даже бы сказал, нахал. Он церковь преследовал так методично, что все священники жили в страхе перед этим человеком. Он мог закрыть любой храм, потребовать исключить из семинарии любого человека. Никодим умел с этим человеком как-то справляться. Он смотрел за каждым семинаристом, советовал и так их держал, как будто это родные. И мы себя чувствовали уверенно; знали, что ничего не случится, пока митрополит Никодим с нами. Я сам, как испанец, испанский пастор во времена Франко, приезжая сюда, был на непрочном положении. Всё равно мы были очень уверены в нём. Те, которые сегодня против него говорят и критикуют его, дескать, он шел на какие-то компромиссы, поступал нерешительно - это люди, которые не знали, какое было тогда положение. Или люди, которые работали тогда с коммунистами и уже тогда преследовали церковь. И сегодня преследуют церковь, только раньше это делали от имени Ленина, а сейчас от имени будто Христа. Это не моя идея, имейте в виду. Это идея какого-то православного человека, который говорит, что те люди, которые тогда не любили церковь и сейчас не любят. И самый лучший способ идти против церкви – это говорить против иерархий и представлять ее перед людьми в очень плохом свете. Нет, я думаю, что Никодим, конечно, если не спаситель своей церкви, хотя на самом деле это было так; но он был хорошим кандидатом на патриархат после патриарха Алексия. Хотя было ясно, что коммунисты этого никогда не позволят.
- Значит, несправедливы эти обвинения?
- Ясно, несправедливы.
- Сейчас вы живете у нас, в Петербурге, и работаете, скажите, что, на ваш взгляд, изменилось с тех пор в жизни церкви? Видите ли вы какие-нибудь существенные изменения; радуют они вас или огорчают?
- Ну, меня радует, что храмов много, и все время больше и больше. Храмы, иначе говоря, переполнены, люди туда ходят свободно, как старые, так и молодые. В те времена только могли пенсионеры могли ходить в храм. А то люди, которые работали, потеряли бы работу, а дети в школе должны были отмечаться, что они были в церкви. Маленьких детей на очень ранних литургиях бабушки брали на причащение. Очень рано, потому что днем было опасно для детей. Мало, но все-таки они ходили в церковь. А сейчас церковь – пожалуйста, свободна. Как вам сказать? Богослужения сегодня тоже очень хорошие, но сегодня они менее важны, чем тогда, потому что тогда, в те времена, и проповеди были под надзором уполномоченного. Так что наши священники проповеди уже давно не говорили. Но вот этот конец литургии был настоящей проповедью, а на это почему-то не требовали разрешения. Они были очень хорошо подготовлены, так, что бабушки могли легко запомнить и потом дома повторить детям. То есть катехизация шла просто не « апостольством мирян», как мы говорим, а апостольством бабушек. Бабушки тогда были хранителями веры маленьких детей. Но вы понимаете, что во многих семействах никакой религиозной практики не было, потому что родители не могли интересоваться этим. Сам Никодим происходил из семейства, где отец был офицером, советским, ясно – коммунист, мама была педагог. И Никодиму, чтобы стать христианином, особенно, чтобы стать монахом, значило, что он должен порвать с семьей. Иначе бы семья пострадала от выбора мальчика, который решился пойти в семинарию, или в монастырь, монашество и так далее. Меня радует сегодня свобода. Тогда меня радовало именно усердие, вера. Первая литургия, на которой я присутствовал, была в Лавре. Не знаю, сколько тысяч людей причащались в Великий Четверг. Я плакал от умиления, видя этих людей; им так трудно было придти к Христу, но они все равно это сделали. Это было великолепно для меня, западного человека. Пребывание в России тогда было настоящим укреплением моей веры. Я всегда возвращался домой более верующим после моего посещения этих храмов.
- Скажите, пожалуйста, можно ли применить к митрополиту Никодиму такое слово, как “экуменизм”, был ли он экуменистом?
- Видите ли, слово “экуменизм” сейчас считается плохим словом. Само по себе слово “экуменизм” этимологически имеет много значений. Это слово выдумано протестантами. Но если ты экуменист – значит, у тебя хорошие, братские отношения с христианами вопреки тому, что мы принадлежим другой церкви, другой национальности. Мы же одного Христа, особенно, если одни таинства сохраняем . Если это есть экуменизм , тогда экуменизм - хорошее слово. Если экуменизм таков, как считают сегодня т е, кто тогда не существовал вообще, или был против религии, то можно игнорировать это слово, можно обходиться без него. Важно, чтобы между католиками и православными было сознание, что мы все принадлежим Христу, мы члены какой-то небесной церкви, хотя на земле наши церкви, наши юрисдикции, наши конфессии сегодня более отдалены друг от друга, чем тогда. Но тогда, как сказать, и православным была очень нужна наша братская поддержка, когда не только русские, но и другие, из разных стран Восточного блока, приходили к Папе Римскому; тогда, на самом деле, они говорили какое-то утешение. Кто-то их понимал, кто-то их поддерживал, и кто-то обещал по крайней мере молиться. Вот эти православные церкви были очень важны. Кремль тогда нуждался в поддержке Ватикана в международных встречах. ЮНЕСКО, например. Когда писался договор в Хельсинки в 1975 году, тогда я участвовал в очень интересной конференции, организованной Ватиканом между нами; то есть американцы говорили Ватикану, что русский перевод документа о свободе совести не отвечает оригинальному английскому тексту. И русские хотят вас обмануть. И тогда в Ватикане мы изучили этот русский текст – нет, он был добросовестно переведен, можно было принять его как есть. И вот тогда Кремлю было очень важно, чтобы Ватикан не был на стороне Соединенных Штатов, потому что была Южная Америка и все католики, и которые нормально смотрят на поведение Ватикана, по крайней мере, на некоторые аспекты его политики. Тогда я так понимал разговоры советских посланников, чаще всего это был министр иностранных дел, то есть Громыко: Ватикан нужен коммунистам. И через это Ватикан всегда старался добывать какую-то свободу, и по крайней мере , уважение к религии. И для католиков в России, Белоруссии и Польше, и для православных. И вот, например, приехал сюда кардинал Касароли подписать какой-то документ. Он просил допустить его к патриарху. Ему сказали, что, извините, вы приехали сюда по политической линии, зачем вам партиарх? Он ответил, что он же епископ, и не может, приехав в город, где живет епископ, не посетить его. И тогда они позволили. Для патриарха это было жестом братства: Римская церковь меня поддерживает перед коммунистами, коммунисты будут больше меня уважать. Для католиков эти контакты с православными, особенно с коммунистами, были очень важными, потому что у нас никакого контакта с нашими католиками не было– тут, в России, в Грузии и т.д. И вот присутствие какого-то католического дипломата иногда было для наших католиков поддержкой. Я мог бы мог бы рассказать о своем присутствии в Грузии в качестве делегата Ватикана, на одном из съездов Ю Н Е С К О по защите природы. И я там участвовал в собрании, но одновременно встречался с нашими батюшками, священниками в католическом приходе в Тбилиси, которые никакого контакта с миром не имели. Я мог им рассказать очень много, я мог проповедовать в этом храме в течение 12 дней. Каждое утро я читал проповедь целого часа. Как они просили, так я и делал. Тогда, для святейшего Престола эти контакты были очень важными именно потому, что была какая-то возможность помогать нашим католикам, которые тут жили. То есть тогда даже легче устанавливались контакты между Католической Церковью и Православной, чем иной раз сейчас? Да, но это не единственная причина, что, сейчас, как это, мы уже не нужны. Дело в том, что там произошли очень большие конфликты - это конфликт Западной Украины, где были греко-католики, и которые по решению Сталина исчезли, они все стали официально православными. Спасибо Православной Церкви, что она окормляла духовно этих людей в течение сорока лет. Потом, после сорока лет дети католиков, силой сделанные православными, почему-то захотели опять стать греко-католиками. Это с другой стороны, поскольку Второй Ватиканский  собор принимает принцип свободы совести, то есть Папа не мог бы сказать этим людям “исчезайте”. У Папы нет такой власти, даже если он захотел бы, он не мог бы. Вот иногда ошибаются православные, думая, что у Папы Римского такой авторитет, такой власти – на самом деле нет. Его авторитет моральный, и, скажем, по вопросам веры, по вопросам назначения епископов, но потом уже местные дела, конечно, Папе не известны, они доходят до него по каким-то каналам уже “фильтрованные”, и поэтому Папа не может всегда решать, он не видит положение церкви так детально. Он думает, что у каждого человека есть свой свободный разум, и он может выбирать то, что нужно, по совести. Я думаю, что тут, конечно, этот конфликт ясен, я сам это чувствую. Я не говорю, что пострадал, но все равно это была очень печальная ситуация. Ее могли бы предвидеть, потому что в Чехословакии она уже была во время Дубчека в 1968 году. Греко-католики из Словакии уже вернулись к католическому причащению тоже силою. Они свои храмы тоже потребовали довольно резко, и даже, скажем, совсем не по-христиански, то есть какими-то усилиями. Потом это повторилось и на Украине, и в Румынии, и поэтому ясно, что экуменизм из-за этого пострадал. Но если это так по словам, значит, тогда это не был настоящий экуменизм. Потому что настоящий экуменизм не может существовать наряду с жертвами, мы должны помогать друг другу, и быть очень откровенными, принимая каждого, как он есть, со своими недостатками и достоинствами.
- А что мы, практически, сейчас, можем сделать для сближения Восточной и Западной церквей?
- Во-первых, любить православие. Потому что они на этой стороне, называют это “каноническая территория”, “каноническая земля”, но это понятие “канонический” – понятие очень новое. Но на этой земле, в России, христианство уже существует тысячу лет благодаря православным. И вот мы, католики, имеем право и обязанность заниматься нашими католиками. Но это нужно делать, стараясь не создавать такие сложные положения, как какое-то презрение, или неуважение. Очень трудно определить, в чем это должно состоять. Но нужно признать, что эти православные такие же христиане, как мы, католики, что у них есть драгоценная традиция отцов церкви., Правда, их понятия о церкви не совпадают с нашими, и поэтому мы, вероятно, еще нескоро создадим унию - это, по-моему, исключено, - но будем сближаться, и, в конце концов, станем, канонически говоря, одной церковью. Надо с терпением любить, уважать, учиться. Сам Папа Римский говорит,: “Какие прекрасные вещи Никодим мне говорил о церкви! Вещи, которые я никогда не слыхал”. Это признание римского Папы. Какой-то епископ, не принадлежащий своей церкви, его учил! Это великолепно. Мы можем многому научиться у православных, каким-то отношениям к Господу Богу, к святым, уважению к храмам. Может быть, у нас есть другие вещи, которые по-нашему лучше, ну, пускай, будем сохранять свои традиции, будем помогать русским православным.
- Вот поэтому, завершая нашу передачу, я хотела бы попросить вас пожелать нашим слушателям, и католикам, и православным, и протестантам что-нибудь?
- Уважать друг друга, потому что это сам Христос выражается в наших разных конфессиях, особенно католической и православной. Это сам Христос. Презирая православных или угрожая им, мы идем против Иисуса Христа и тут, в этой стране, где так много людей, которые не верят в Иисуса Христа, ясно, что мы должны свои усилия соединить, чтобы помочь евангелизации этой страны. И не должны ревновать. Мы должны, если молодой человек приходит к нам и просит крещения, рассмотреть его положение, и если видим, что он лучше принадлежал бы своему православному приходу, направлять его к своему батюшке. А пока надо помогать, учить его читать Евангелие, объяснять ему сущность христианства, и не показывать, что есть два выбора – или-или. То есть что он будет православным, а мы – католики, а помогаем ему стать хорошим православным. Люди будут интересоваться, будут ходить в храмы, поскольку они нам позволят, они позволяют нам ходить в их храмы. Мы будем стараться понимать православные богослужения, будем стараться молиться с ними, если для нас, для людей восточного обряда, это очень просто. Я прихожу в любой православный храм на всенощное бдение, на литургию, я без психологической подготовки молюсь с ними искренне, потому что я их понимаю. И знаю, что это драгоценная вещь, драгоценная традиция. Вот если католик, который не знает православного богослужения, внешне, легкомысленно говорит: “А, это очень длинное, мне не нравится, священники ведут так себе» – это, по-моему, критическое отношение мешает, не говорю, экуменизму, но пониманию христианства в этой стране. То есть надо избавиться от предубеждения, предрассудков и просто посмотреть с любовью друг на друга, и пытаться молиться вместе? - Да, и стараться понимать их, и говорить вначале духовные упражнения. Мы должны стараться уважать точку зрения ближнего. Если, по-нашему, она ошибочная, тогда мы должны постараться объяснить нашему брату, почему мы думаем, что он должен исправить свое положение. Но сначала мы должны понять и сказать, почему этот брат добросовестно не может иметь подход к религии, Иисусу Христу, так, как я, и даже лучше, чем я. Вот, если смотреть, например, посты православные, как они постятся; причащение, например, вот это, на самом деле, удивительно. Особенно для меня, который еще практиковал старую традицию католической церкви поститься с полуночи до причащения. Это упрощение этих правил у нас, по-моему, правильно. Но все равно надо смотреть, как другие сохраняют эту верность традиции, древней традиции.
- Да, мы всегда можем многому научиться друг у друга и это просто необходимо, потому что все мы христиане, братья.
- Я вам так скажу, что в Ватиканском соборе объяснения о церкви, о коллегиальности епископов – это в конце концов мы, то есть, наш епископат, разработал эту тему. Сама по себе она новая в католической церкви, но разработана именно исходя из мнения православных, так же, как сама евхаристия - Церковью, которая по документам Ватиканского собора может казаться нам традиционной, католической. Это зависят от переработки этих тем православными богословами, особенно русскими эмигрантами. Такие книги, как книга “Евхаристия” отца Керна, Афанасьева, - все эти книги имели очень большие влияние на наших богословов, которые потом во время Ватиканского Второго Собора могли дойти до какого- то приемлемого для нас, католиков, синтеза. Это есть реальная помощь.
- Конечно, конечно. Но, к сожалению, наша передача уже подходит к концу, и я напоминаю нашим слушателям, что в гостях христианского радио “Мария” был священник-иезуит отец Михаил Арранц. Мы благодарим нашего уважаемого гостя за эту беседу и надеемся, что вы сможете придти, несмотря на свою большую занятость, к нам еще хотя бы один раз, и мы продолжим наш интересный разговор. Спасибо Вам большое.
 - Спасибо
 Беседу провела Наталья Гриценко.

 

Просмотров: 1164 | | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar